![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
maelgonГде-то там, за большой и синей субстанцией называемой океаном всем сестрам раздали по серьгам, а “Оскар” в очередной, 77-й уже раз, разошелся по рукам. 
Знал ли художник Седрик Гиббонс, в 1927 году набросавший на салфетке эскиз будущего идола киноиндустрии, что салфетка эта по сути становится штандартом, развевающимся во славу кинематографа? Может и не знал, но наверняка надеялся. Затем по этому рисунку безработный скульптор Джордж Стэнли всего-то за пятьсот долларов (Если не в деньгах счастье, то отдайте их соседу © Ренар) изготовил фигурку, к позолоченным потомкам которой потом будут тянуться трясущиеся руки вожделеющих актеров, режиссеров и прочей творческой братии. И вот этот сплав меди, олова и цинка, покрытый золотым блеском, ослепляющим глаза окружающих, вновь выдали по прайсу, а некоторым так и в нескольких экземплярах. А кому-то так и не дали вовсе. Бедняге Мартину Скорсезе статуэтку показали издалека и даже раздразнили изрядным количеством номинаций очень правильного “Авиатора”, но птица обломинго вновь пролетела неподалеку. И вновь Скорсезе нацепил на лицо выработанную путем долгих и упорных тренировок улыбку и хлопал более удачливому Клинту Иствуду. Но ночью он наверняка будет орошать слезами подушку, вспоминая о том как счастье в очередной раз было так близко. Что было еще? Да разное.. Был двойной успех горячих испанских парней – и благодарность по-испански же, которую судя по всему никто, кроме яростного аплодирующего Бандераса, не понял. Было торжество гримеров ленты “Лемони Сникет” (по очень нудной, кстати, книжке фильм поставлен), отобравших единственную номинацию у “Страстей Христовых” – хотя если бы библейскую ленту прокатили как “лучший фильм” был бы еще больший конфуз, потому предпочли не выдвигать вовсе. Были и прочие радости – ожиданные и не очень. Буржуазия продемонстрировала свое скромное обояние, блеснула с экрана своими дорогими нарядами, подчеркнутыми отсутствием драгоценностей, посмеялась над шутками, понятными в полной мере лишь внутри киноцеха (а у посторонних способными вызвать лишь вежливую улыбку), да и разошлась по фуршетам, чтобы поздравлять лучших среди себя, да готовиться вновь, через 365 дней, внимать заветным словам “And the Oscar goes to...”.
Знал ли художник Седрик Гиббонс, в 1927 году набросавший на салфетке эскиз будущего идола киноиндустрии, что салфетка эта по сути становится штандартом, развевающимся во славу кинематографа? Может и не знал, но наверняка надеялся. Затем по этому рисунку безработный скульптор Джордж Стэнли всего-то за пятьсот долларов (Если не в деньгах счастье, то отдайте их соседу © Ренар) изготовил фигурку, к позолоченным потомкам которой потом будут тянуться трясущиеся руки вожделеющих актеров, режиссеров и прочей творческой братии. И вот этот сплав меди, олова и цинка, покрытый золотым блеском, ослепляющим глаза окружающих, вновь выдали по прайсу, а некоторым так и в нескольких экземплярах. А кому-то так и не дали вовсе. Бедняге Мартину Скорсезе статуэтку показали издалека и даже раздразнили изрядным количеством номинаций очень правильного “Авиатора”, но птица обломинго вновь пролетела неподалеку. И вновь Скорсезе нацепил на лицо выработанную путем долгих и упорных тренировок улыбку и хлопал более удачливому Клинту Иствуду. Но ночью он наверняка будет орошать слезами подушку, вспоминая о том как счастье в очередной раз было так близко. Что было еще? Да разное.. Был двойной успех горячих испанских парней – и благодарность по-испански же, которую судя по всему никто, кроме яростного аплодирующего Бандераса, не понял. Было торжество гримеров ленты “Лемони Сникет” (по очень нудной, кстати, книжке фильм поставлен), отобравших единственную номинацию у “Страстей Христовых” – хотя если бы библейскую ленту прокатили как “лучший фильм” был бы еще больший конфуз, потому предпочли не выдвигать вовсе. Были и прочие радости – ожиданные и не очень. Буржуазия продемонстрировала свое скромное обояние, блеснула с экрана своими дорогими нарядами, подчеркнутыми отсутствием драгоценностей, посмеялась над шутками, понятными в полной мере лишь внутри киноцеха (а у посторонних способными вызвать лишь вежливую улыбку), да и разошлась по фуршетам, чтобы поздравлять лучших среди себя, да готовиться вновь, через 365 дней, внимать заветным словам “And the Oscar goes to...”.
