(no subject)
Jan. 13th, 2008 09:00 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
maelgonВсе мои тексты, вне зависимости от их тематики и объёма, объединяет одно – они неизменно получаются совсем не такими, какими мыслились на стадии их обдумывания. И каждый раз, после того как написано последнее слово и поставлена точка, мне лишь остаётся вспоминать один из рассказов мудрого весельчака Джерома Клапки Джерома - “О великой ценности того, что мы намеревались сделать”. Фрагмент из него приведён ниже и практически каждый из вас, будь он достаточно честен с самим собой, сможет признать, что в той или иной степени данные слова справедливы и по отношению к нему.
Этот отрывок рассказывает поучительную историю одного мальчика, увлекавшегося непростым делом изготовления фейерверков и решившего отметить 5 ноября демонстрацией своего умения всем родным и знакомым..
«Четвёртого числа вечером всё было готово и несколько образцов было испробовано во избежание какой-нибудь заминки во время праздника. Всё оказалось безупречным. Ракеты взвивались к небу и рассыпались звёздами, римские свечи бросали в темноту горящие шары, огненные колёса искрились и вертелись, шутихи трещали, и квакуны квакали. В тот вечер мальчик отправился спать счастливым и гордым, и ему пригрезилась слава. Вот он стоит в сиянии фейерверка, и огромная толпа приветствует его. Его родственники, большинство которых, он знал, считали, что из него вырастет идиот, стали свидетелями его торжества; пришёл сюда и Дики Боулз, который всегда смеялся над ним за неуменье метко бросать камешки. Девочка из булочной тоже присутствует и видит, какой он умный.
Наконец торжественный день пришёл, и с ним пришли гости. Они сидели на открытом воздухе, закутавшись в шали и плащи; дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры, маленькие мальчики и большие мальчики, маленькие девочки и большие девочки, а также, как пишут в театральных афишах, «поселяне и слуги» - в общей сложности около сорока человек сидели и ждали.
Но с фейерверком ничего не выходило. Почему – не могу объяснить, никто никогда не мог объяснить этого. Казалось, законы природы были отменены именно на этот вечер. Ракеты сразу падали и гасли. Никакими человеческими силами нельзя было добиться, чтобы квакуны воспламенились. Шутихи хлопали один раз и валились в изнеможении. Римские свечи можно было принять за наши английские сальные свечи. Пламя колёс напоминало мелькание светлячков. Огненные змеи проявляли так мало живости, что её не хватило бы даже для черепахи. Изо всей панорамы «корабль на море» показалась только одна мачта и капитан, и всё исчезло. Удались какие-нибудь один - два номера программы, лишь подчеркнув глупость всей затеи. Маленькие девочки хихикали, маленькие мальчики отпускали шутки, тети и двоюродные сёстры восторгались, дяди осведомлялись, всё ли уже окончено, и говорили об ужине и расписании поездов, «поселяне и слуги» разошлись, посмеиваясь, снисходительная мамаша говорила: «Ну, ничего» - и рассказывала, как всё чудесно удавалось накануне; одарённый ребёнок убежал наверх в свою комнату и там облегчил душу рыданиями.
Много позже, когда толпа забыла о нём, он тайком прокрался в сад. Он сел посреди развалин своих надежд и пытался понять, почему его постигло фиаско; всё ещё недоумевая, он достал из кармана спичечный коробок, зажёг спичку и поднёс её к опалённому концу ракеты, которую четыре часа тому назад он тщётно пытался пустить. В одно мгновение она затлела, затем со свистом взвилась к небу и рассыпалась сотней маленьких огоньков. Он пробовал одну ракету за другой – все они прекрасно действовали. Он снова поджёг панораму. Все части, за исключением капитана и одной мачты, постепенно возникали из ночного мрака, и наконец в пламенном великолепии предстала вся картина. Искры упали на сваленную в кучу римские свечи, колёса и ракеты, которые ещё недавно столь решительно отказывались гореть и были отброшены как негодные. Теперь же, покрытые ночным инеем, они внезапно пустились гореть, напоминая грандиозное извержение вулкана. А перед этим величественным зрелищем стоял он, и единственным утешением было ему рукопожатие матери.
В то время всё происшедшее было для него таинственной загадкой, но впоследствии, лучше узнав жизнь, он понял, что это было лишь одним из проявлений необъяснимого, но постоянного закона, управляющего всеми делами людей, - на глазах у толпы твой фейерверк, не вспыхнет.
Блестящие реплики приходят нам в голову, когда за нами уже прикрылась дверь, и мы в одиночестве идём по улице или, как говорят французы, спускаемся по лестнице. Наша застольная речь, звучавшая столь значительно, когда мы репетировали её перед зеркалом, оказывается совершенно бездарной при звоне бокалов. Бурный поток слов, в котором мы готовились излить перед нею всю свою страсть, оборачивается бессвязным лепетом, вызывая у неё только смех, - признаться, вполне извинительный.
Я хотел бы, благосклонный читатель, чтобы ты познакомился с теми рассказами, которые я намеревался написать. Ты, конечно, судишь обо мне по тому, что я написал, - хотя бы, например, по этой книжке, но это несправедливо. Я хотел бы, чтобы ты судил обо мне именно по тем рассказам, которые я не написал, но собираюсь когда-нибудь написать. Они так прекрасны; ты сам увидишь: читая их, ты будешь смеяться и плакать вместе со мной.
Они являются ко мне без приглашения, они требуют, чтобы я написал их, но, едва я берусь за перо, они исчезают. Они как будто боятся гласности, как будто говорят мне: “Только ты один будешь нас читать, но ты не должен писать нас; мы слишком неподдельны, слишком правдивы. Мы – как мысли, которые ты не умеешь выразить словами. Может быть, попозже, когда ты лучше узнаешь жизнь, ты напишешь нас”».
Этот отрывок рассказывает поучительную историю одного мальчика, увлекавшегося непростым делом изготовления фейерверков и решившего отметить 5 ноября демонстрацией своего умения всем родным и знакомым..
«Четвёртого числа вечером всё было готово и несколько образцов было испробовано во избежание какой-нибудь заминки во время праздника. Всё оказалось безупречным. Ракеты взвивались к небу и рассыпались звёздами, римские свечи бросали в темноту горящие шары, огненные колёса искрились и вертелись, шутихи трещали, и квакуны квакали. В тот вечер мальчик отправился спать счастливым и гордым, и ему пригрезилась слава. Вот он стоит в сиянии фейерверка, и огромная толпа приветствует его. Его родственники, большинство которых, он знал, считали, что из него вырастет идиот, стали свидетелями его торжества; пришёл сюда и Дики Боулз, который всегда смеялся над ним за неуменье метко бросать камешки. Девочка из булочной тоже присутствует и видит, какой он умный.
Наконец торжественный день пришёл, и с ним пришли гости. Они сидели на открытом воздухе, закутавшись в шали и плащи; дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры, маленькие мальчики и большие мальчики, маленькие девочки и большие девочки, а также, как пишут в театральных афишах, «поселяне и слуги» - в общей сложности около сорока человек сидели и ждали.
Но с фейерверком ничего не выходило. Почему – не могу объяснить, никто никогда не мог объяснить этого. Казалось, законы природы были отменены именно на этот вечер. Ракеты сразу падали и гасли. Никакими человеческими силами нельзя было добиться, чтобы квакуны воспламенились. Шутихи хлопали один раз и валились в изнеможении. Римские свечи можно было принять за наши английские сальные свечи. Пламя колёс напоминало мелькание светлячков. Огненные змеи проявляли так мало живости, что её не хватило бы даже для черепахи. Изо всей панорамы «корабль на море» показалась только одна мачта и капитан, и всё исчезло. Удались какие-нибудь один - два номера программы, лишь подчеркнув глупость всей затеи. Маленькие девочки хихикали, маленькие мальчики отпускали шутки, тети и двоюродные сёстры восторгались, дяди осведомлялись, всё ли уже окончено, и говорили об ужине и расписании поездов, «поселяне и слуги» разошлись, посмеиваясь, снисходительная мамаша говорила: «Ну, ничего» - и рассказывала, как всё чудесно удавалось накануне; одарённый ребёнок убежал наверх в свою комнату и там облегчил душу рыданиями.
Много позже, когда толпа забыла о нём, он тайком прокрался в сад. Он сел посреди развалин своих надежд и пытался понять, почему его постигло фиаско; всё ещё недоумевая, он достал из кармана спичечный коробок, зажёг спичку и поднёс её к опалённому концу ракеты, которую четыре часа тому назад он тщётно пытался пустить. В одно мгновение она затлела, затем со свистом взвилась к небу и рассыпалась сотней маленьких огоньков. Он пробовал одну ракету за другой – все они прекрасно действовали. Он снова поджёг панораму. Все части, за исключением капитана и одной мачты, постепенно возникали из ночного мрака, и наконец в пламенном великолепии предстала вся картина. Искры упали на сваленную в кучу римские свечи, колёса и ракеты, которые ещё недавно столь решительно отказывались гореть и были отброшены как негодные. Теперь же, покрытые ночным инеем, они внезапно пустились гореть, напоминая грандиозное извержение вулкана. А перед этим величественным зрелищем стоял он, и единственным утешением было ему рукопожатие матери.
В то время всё происшедшее было для него таинственной загадкой, но впоследствии, лучше узнав жизнь, он понял, что это было лишь одним из проявлений необъяснимого, но постоянного закона, управляющего всеми делами людей, - на глазах у толпы твой фейерверк, не вспыхнет.
Блестящие реплики приходят нам в голову, когда за нами уже прикрылась дверь, и мы в одиночестве идём по улице или, как говорят французы, спускаемся по лестнице. Наша застольная речь, звучавшая столь значительно, когда мы репетировали её перед зеркалом, оказывается совершенно бездарной при звоне бокалов. Бурный поток слов, в котором мы готовились излить перед нею всю свою страсть, оборачивается бессвязным лепетом, вызывая у неё только смех, - признаться, вполне извинительный.
Я хотел бы, благосклонный читатель, чтобы ты познакомился с теми рассказами, которые я намеревался написать. Ты, конечно, судишь обо мне по тому, что я написал, - хотя бы, например, по этой книжке, но это несправедливо. Я хотел бы, чтобы ты судил обо мне именно по тем рассказам, которые я не написал, но собираюсь когда-нибудь написать. Они так прекрасны; ты сам увидишь: читая их, ты будешь смеяться и плакать вместе со мной.
Они являются ко мне без приглашения, они требуют, чтобы я написал их, но, едва я берусь за перо, они исчезают. Они как будто боятся гласности, как будто говорят мне: “Только ты один будешь нас читать, но ты не должен писать нас; мы слишком неподдельны, слишком правдивы. Мы – как мысли, которые ты не умеешь выразить словами. Может быть, попозже, когда ты лучше узнаешь жизнь, ты напишешь нас”».
